«Стоит подавиться икрой»

9 апреля знаменитому скульптору исполняется 85 лет

«Нужно смотреть на жизнь так, чтобы от этого взгляда не протухла простокваша», — уверен Эрнст Неизвестный.

Чувство стыда

«AиФ»: — Эрнст Иосифович, ваши первые работы «Война — это» вызвали гнев властей, потому что вы выразили своё восприятие Великой Отечественной войны. Со временем ваше отношение к войне изменилось?

-Эрнст Неизвестный: — Да, постепенно. Раньше я воспринимал её как страдание, потому что помнил, как молодым мальчиком после многих операций вышел из госпиталя, наполненного стонами и плачем. Мои работы «Война — это» стали гимном преодоления человеком страдания, воли раненого, противостояния жизни и смерти, борьбы духа и плоти с железом. А сегодня я, как ни странно, разделяю российское отношение к войне как к подвигу. Чувствую и возрастную сентиментальность, когда вижу человека в военной форме того времени, когда смотрю документальные фильмы, где показывают бритоголовых ребят, солдат. Узнаю в них себя. Дошло до того, что у меня вызывают сентиментальное чувство марширующие курсанты, ученики суворовских училищ. И конечно, для меня самый трогательный и самый глубокий праздник — День Победы.

«AиФ»: — Но ведь даже в этом Дне противоречие. Ради Победы устраивают большой праздник, тратят немыслимые деньги. Но люди, которые должны быть главными на этом празднике, — ветераны — часто живут на грани нищеты, многие готовы продать перекупщикам ордена, чтобы купить еды…

-Э. Н.: — Видимо, эти герои войны не находят внутри чиновничьего сообщества достаточного сочувствия. По-моему, было бы естественно хотя бы в День Победы богатым людям России подавиться икрой, а лучше поделиться ею с ветеранами. Во время войны я с десантом из Одессы высаживался в Констанце. Прошли годы, и в 1993 г. в Одессе в День Победы устанавливали мою скульптуру «Золотое дитя», и мэр города организовал на корабле приём для моих однополчан. Многие были старше меня, все заслуженные военно-морские люди. Стол был шикарный, как умеют делать в России: блюда — в три слоя. И вдруг заметил, что мои соратники, ветераны, мои соотечественники — голодные! Они так накинулись на эту еду. А подвыпив, начали заворачивать бутерброды в салфетки и класть в карманы, явно для своих близких. Сердце сжалось. Хотелось плакать. Я умирал от стыда. Наверно, этот стыд можно назвать социальным: ведь он возник от чувства, что я тоже оказался причастен к какому-то позору, бессердечию.

Вот я сейчас просматриваю свои письма с фронта и вспоминаю, что у меня ещё тогда, во времена войны, появилось это чувство стыда. После Победы мы возвращались домой через всю Европу раненые, на костылях, полуголодные, полурваные, запущенные — победители. И по дороге встретились с англичанами, которые ехали из немецкого плена. Они выглядели как зажиточные туристы: побритые, умытые, в красивых плащах, с кожаными чемоданами. На них уже красовались ордена. За что? За то, что они попали в плен? Нет! За то, что воевали. Вот это правильное отношение к своим гражданам. А я на костылях приехал домой. И что меня ждало? Бесплатный проезд на общественном транспорте и банный день для фронтовиков раз в месяц. Но этот банный день невозможно было использовать, потому что всегда собиралась огромная очередь. А в трамвае — давка из инвалидов, которые пытались протиснуться сквозь толпу. И этот резкий контраст в отношениях нашей страны и зарубежья к своим героям да и просто гражданам сохранился и по сей день.

«AиФ»: — Вы уехали в 1976 г. «из-за эстетических разногласий с режимом». Сегодня эти разногласия с властью сохранились?

-Э. Н.: — Я не живу постоянно в России, поэтому не могу судить. Меня часто спрашивают, за что я в обиде на прошлое. Нет… не в обиде. Напротив, благодарен ему. В прошлом меня приучили мерить жизнь не вещизмом, не тем, у кого какой плащик, а жизнью и смертью, которые сопровождали моё поколение. И научили не искать роскоши, а благодарить Бога за то, что он даёт возможность хотя бы голой грудью поспать на асфальте. А то, что лично меня смущает в сегодняшней российской жизни, к политике отношения не имеет. С одной стороны, мне нравится, что в той области, которой я занимаюсь, раздвинулись рамки самовыражения. Но, с другой стороны, мне не нравится гламурная вторичность искусства, не нравится, что искусство живёт в каком-то салонном бутике. Причём этот гламур не навеян русской традицией. Он навеян модными журнальчиками Запада.

Деньги и вещизм

«AиФ»: — Вы сами говорили, что деньги — это кровь творчества. Значит, кровь эта не всегда влияет благотворно на искусство?

-Э. Н.: — Деньги — это кровь творчества в том случае, если они попадают в руки Микеланджело и Рафаэля. Но, если они достаются вульгарному «фарцовщику» от искусства, они не значат ни-че-го! Да, деньги важны. Не будем кокетничать. Особенно для скульптора. Я сейчас небогатый человек, потому что все свои сбережения мы с женой (слава богу, мне с ней повезло) превратили в бронзу. Всё вложено в моё искусство. Ну и что же?

«AиФ»: — То есть всё ради искусства. Когда-то вы даже отказались от гонорара в 1 млн долл. за работу «Маска скорби» в Магадане…

-Э. Н.: — Магадан — это не искусство. Это дань памяти 50 млн жертв. За магаданский проект русская интеллигенция денег брать не может. Должен сказать, что это не был внешний жест — это был некий интеллигентский надрыв, который нам достался от XIX века, от русской литературы. Я поступил абсолютно искренне. Но в иных случаях отказ от гонорара — это кокетство с самим собой. Вот граф Толстой помогал бедным, но от графства и своих денег не отказывался.

«AиФ»: — В Магадане вы столкнулись с ещё одной чисто русской «традицией» — часть денег на установку монумента была украдена…

-Э. Н.: — Эти деньги предназначались бригаде рабочих, которые работали после нормальной смены на одной доброй воле. Никогда не забуду: возводилась моя «Маска скорби», на улице был такой холод, что даже бетон замерзал. Бригадир рабочих подошёл ко мне и протянул руку. Она выглядела как недожаренный бифштекс. Её пожать-то было страшно. И те деньги, которые я выклянчил у самоотверженных людей, лишь частично попали в эти руки. Думаю, если такая «традиция» продолжится, это погубит многие благие начинания в стране.

«AиФ»: — Вы как-то признались, что больше любите общаться с молодёжью. Разницу во взглядах западной и российской молодёжи на будущее замечаете?

-Э. Н.: — Особой разницы не вижу. Мамона, стремление к обогащению, оценка явлений по внешним признакам, представление об идеалах, о том, кому надо подражать, — они во всём мире плачевны. Нынче не могут слыть героями ни Гомер, ни святые, а героинями, идеалами становятся какие-то хорошо отфотографированные дамочки.

«AиФ»: — Ваше «Древо жизни» символизирует победу добра над злом. Многие философы считают, что в мире всегда будет борьба. Получается, что идея о том, что доброе, светлое будет преобладать, утопична?

-Э. Н.: — Когда был моложе, казалось, что ответ на этот вопрос получаю из Евангелия. Но сейчас понимаю, что всё имеет протяжённость. Душа человека — это бесконечность. Может быть, это светлая и правильная мечта, и хорошо в неё верить. Постоянное критиканство чего угодно — политики, кино, погоды, пищи — это плохое человеческое качество. Розовые очки — тоже глупо. Нужно просто смотреть на жизнь так, чтобы от этого взгляда не протухла простокваша. В самом Апокалипсисе содержится обещание продолжения: Новая Земля — Новое Небо.

Валентина Оберемко
08.04.2010